39 >

них  трогательные  слова;  мы  обыскивали  запыленные  покои  нашей памяти и
извлекали   оттуда  случай  за  случаем,  эпизод  за  эпизодом,  шалость  за
шалостью,  и  смеялись  над  ними  таким  добрым смехом, смеялись до слез; и
наконец Мэри сказала - неожиданно и без всяких приготовлений:
     - Скажите мне, что такого особенного в сушеной селедке?
     Казалось  бы,  странный  вопрос  в  такую  торжественную минуту. Да еще
заданный  так  некстати.  Я  был слегка шокирован. И все же в самых глубинах
моей   памяти   что-то  где-то  зашевелилось.  Это  заставило  меня  думать,
размышлять,  доискиваться.  Сушеная селедка? Сушеная селедка? Что особенного
в  суше... Я взглянул на нее. Ее лицо было серьезно, только какая-то смутная
искорка  таилась в глазах, которые... И вдруг я вспомнил и из далеких глубин
седого   прошлого  до  меня  донесся  знакомый  голос:  "Ее  едят  со  всеми
потрохами!"
     - Наконец-то! Одну из вас я все-таки поймал! А кто же была другая?
     Но тут она поставила точку. Так и не сказала мне.
     Однако  жизнь  мальчишки  отнюдь  не вся сплошь комедия, в нее входит и
много  трагического.  Пьяный  бродяга  -  упомянутый  в  другом  месте, тот,
который  сгорел  в  городской  тюрьме, - потом угнетал мою совесть сто ночей
подряд  и  заполнил  их  кошмарными  снами - снами, в которых я видел так же
ясно,   как   наяву,   в   ужасной  действительности,  его  умоляющее  лицо,
прильнувшее  к  прутьям  решетки, на фоне адского пламени, пылавшего позади;
это  лицо,  казалось,  говорило мне: "Если бы ты не дал мне спичек, этого не
случилось  бы;  ты виноват в моей смерти". Я не мог быть виноват, я не желал
ему  ничего  худого,  а  только  хорошего, когда давал ему спички, но это не
важно,  у меня была тренированная пресвитерианская совесть, и она признавала
только  один  долг  -  преследовать и гнать своего раба в любом случае и под
любым  предлогом,  а  особенно,  когда  в  этом не было ни толку, ни смысла.
Бродяга,  который  был  виноват,  мучился  десять  минут,  я же, ни в чем не
повинный, мучился три месяца.
     Убийство  бедняги Смарра в полдень на Главной улице наделило меня еще и
другими   снами,   и   в  них  всегда  повторялась  все  та  же  безобразная
заключительная  картина: большая семейная библия, раскрытая на груди старого
богохульника  каким-то  заботливым  идиотом, поднимается и опускается в такт
тяжелому  дыханию,  усиливая  своим  свинцовым  весом  муки  умирающего.  Мы
странно  созданы.  Во  всей  толпе  глазеющих  и  сочувствующих  зрителей не

Следующая

39 >